Особенно скверно пришлось семьям чинов Дальневосточной группы. Полторы тысячи человек — казачьи жены, дети, старики, инвалиды — были загружены на два парохода: «Маньчжур» и «Охотск». Теснота была неимоверная. В каютах и на палубах люди спали друг на друге. Причем оба судна из-за неисправности машин вели на буксире. Это было очень опасно, на переходе эскадра попала в тайфун. Но Бог миловал! Во время шторма обитатели палуб находились под холодным проливным дождем, укрыться было негде. К тому же запасов пресной воды не могло хватить на такое количество народа, поэтому ее выдавали всего по полкрркки в день на человека. При таких убийственных условиях начались детские заболевания, появились корь и тиф, за переход двое детей умерло. 31 октября 1922 г. флотилия вошла в большой порт Гензан (Северная Корея).
Из Гензана лежал кратчайший, железнодорожный, путь на КВЖД. Многие белые хотели сойти на берег именно в этом порту и ехать отсюда поездом, через Сеул и Мукден, в Харбин. У кого-то там были родственники или знакомые, которые могли чем-нибудь помочь. Кто просто надеялся, что в Харбине, фактически русском городе, легче будет так или иначе устроиться и найти заработок. Казакам Дальневосточной группы можно было быстро добраться из Гензана до мукденской резиденции генерала Чжан Цзолина, на службу у которого они рассчитывали. Однако неожиданно китайские власти закрыли свою границу. Чжан Цзолин отказался не только поддерживать Земскую рать, но и пропускать из Кореи в Харбин тех русских беженцев, которые не имели китайских виз. А виз не было почти у всех. Видимо, китайцы решили, что им уже достаточно обузы в виде Хунчунской группы беженцев и тех белых, которые из Гродековского района отступили непосредственно на КВЖД. Дескать, пусть с пассажирами Сибирской флотилии разбираются японцы. Корея была тогда колонией Японии.
Русское начальство не знало, что и делать. Флотилия стояла на рейде Гензана, войска и беженцы оставались на кораблях. Из-за тесноты и антисанитарных условий корь и тиф стали развиваться. Смертельные случаи среди детей участились. За городом образовалось особое, «русское», кладбище. Настоящая эпидемия, начнись таковая, могла перекинуться с судов и на берег. Поэтому японцы, пока не поздно, предпочли несколько рассредоточить население флотилии. Под временное размещение русских были отведены пустые таможенные бараки, в которые перевезли с судов всех больных и раненых. Туда же перебрались семьи чинов армии и некоторые небольшие части последнего Владивостокского гарнизона. Основные же воинские части и сравнительно небольшое число беженцев остались по прежнему на кораблях.
Отведенные бараки были с земляными полами и не имели отопления, а поздняя осень сопровождается в Северной Корее достаточно сильными морозами. Обтрепанная и изношенная до крайней степени одежда не спасала беженцев и военнослужащих от холода. Питание было совершенно недостаточным. Флотилия и русское консульство в Гензане тратили на него остатки казенных средств. . Бараки находились на молу, отгороженном от остального города прочной решеткой. Полицейский пост пропускал за эту решетку только имеющих пропуск штаба флотилии и разрешение японского переводчика. По словам М.В. Щербакова, беженцы недоедали и мерзли в нетопленых бараках, дети умирали. Японские и корейские газеты начали писать об «ужасах гензанских бараков». В дальнейшем, после ухода эскадры Старка, японские власти и иностранные благотворительные организации взяли на себя заботу об обитателях бараков, и Гензанская беженская группа оказалась в положении лучшем, чем все другие скопления русских беглецов в Китае и Корее.
